josephtekno

ждать чудесного избавления
в стране грязных снегов
когда и бессонные ночи и часы ожидания
превращаются в постный клейстер обусловленного
бытия
здесь мы в плену у предметов
предметов разговора и молчания
нечего больше добавить
в момент позорной нерешительности.

мы с тобой сплетаем пальцы
в июне в феврале в апреле

этот февраль выдался нервным, уставшим, переполненным чувством сожаления.
жалеть поздно и незачем терзать себя бесконечными сбивчивыми размышлениями,
но человек - животное сложное подчас и в данном случае это вовсе не в мою пользу.
если, говорят, от нервов все болезни, то я тяжело болен собственной мнительностью,
вдобавок взвинчивая себя до предела неспособностью пребывать здесь и сейчас, наслаждаясь
красотой каждого неповторимого момента загадочного явления под названием "жизнь".
если не найдёшь в себе силы противостоять скользкому прыткому эго, то никакие психиатры, духовные гуру, друзья, никто не поможет тебе оставить, отпустить весь этот груз обусловленного концептуального мышления, вредных бесполезных привычек, спутанный клубок, сотканный из страхов и предрассудков. найди в себе силы, Никита, найди скорее, ведь так больше нельзя существовать на этой странной планете.

Твои ресницы под инеем
мерцают бледно-синим
я закуриваю последнюю

опасение плюс 5000.
Марианна приедет с работы только через 4 часа.
мне нужно пропылесосить комнату, навести видимость гостеприимного порядка, принять душ,
а я сижу как на иголках, еле-еле заставляя себя что-то сделать.
я зашел слишком далеко, игнорируя собственную паранойю. теперь паранойя дала мне хорошего пинка прямо в солнечное сплетение. сегодня, учитывая подобный стресс, я уберусь в хлам.
пытаться выразить липкий страх символами, пытаться быть рациональным и сознательным. главное - не загнуться где нибудь на улице, это будет слишком горьким поражением. до чего же страшно может быть человеку. а ещё страшнее то, что человек способен до последнего таить в себе свой собственный страх, даже самый тяжелый и жуткий, прятать его так глубоко внутри, что даже порой возможно обмануть самого себя, но только лишь на время. это скелет в шкафу. мне не страшно признаться самому себе, гораздо страшнее признаться в собственном страхе другому, даже тому, на чьё мнение глубоко наплевать. ничто здесь не имеет начала и конца, имеет ли начало и конец страх? мир паранойи.

Апокалиптические ёлки мигают едко-голубым светом. Должно быть, они могут вызвать приступ эпилепсии, если долго всматриваться в это жидкое сияние. Я прислушиваюсь к собственным ощущениям. Никакой конкретики. Что же я должен ощущать в эти дни предновогоднего безумия? Резкость моих опасений смазана, как будто ослабло зрение сознания, что не имеет отношения к периодическому отупению и эмоциональной заторможенности. Я сознательно наполняю своё бытиё набором бессмысленных функций и обязанностей, теперь я имею право и на очередной праздник, сопровождаемый целым букетом концепций и надеждой на светлое будущее. Должно ли моё сердце наполняться простой человеческой радостью? Должен ли я представлять собой пример гражданина Земли? Это ведь тоже, своего рода, паранойа,не правда ли? Здесь прекрасно и полно волшебства. Несомненно.

спишь
или подслушиваешь
определяешь по стуку клавиш
что я строчу
за старым лэптопом
я не ложусь
и таращу полночи
глаза навыкате
выпусти
дым из беззащитных лёгких
попусту вздыхающих
отравленных
и жадно впитывающих
едкий дурман

со временем что то меняется. меняются разные мелочи, которые составляют большую мозаику повседневного быта. начинаешь больше спать и сидеть дома. год назад ты тусовался каждые выходные, иногда в будние дни шлялся по улицам и не знал, где повеселиться. теперь время исчисляется по другому. я смотрю в окно, а там снег на крыше дома напротив. в памяти какие то действия, моменты еле увязываются с временами года, а запомнившиеся отрывки разговоров и вовсе превратились в один белёсый мутный кисель. в зеркале невыспавшийся парень с покрасневшими глазами и длинными волосами, которые, вроде, стали ещё длиннее. со временем что то меняется. со временем меняется всё.

обычно мы тусуемся на автобусной остановке возле фабрики, выпускающей резиновых ололо. ну, не то, чтобы прям тусуемся, так, трёмся чисто в округе. чтобы не цеплялись хранители правопорядка, мы становимся невидимыми. мы им как бельмо на глазу. никто из нас не работает, увлечения у нас дикие для среднестатистических маноидов, то и дело ловишь на себе взгляды, полные отстранённого недоумения. для социума мы - брак, тот самый процент ошибки системы, института общества, для них мы ни на что не годны, кроме как болтаться целыми днями на улицах и нести всякую экзотическую ересь. но мы смотрим на такое существование через призму собственной системы ценностей, оставаясь невольными пассажирами общества мы всё же пребываем вне его. мы стоим в сторонке, на автобусной остановке возле фабрики, и посмеиваемся над бесконечным круговоротом всё более параноидальной и утончённой рефлексии. неважно, чем конретно мы будем заниматься в этой удивительной жизни, читать книжки, петь песни, валяться на диване и курить травку, учить иностранные языки или просто вот так торчать на обшарпанной остановке, мы всего лишь безликие ребята в множестве грязных бетонных городов, понастроенных на этой забавной планете. какая разница? к тому же вряд ли стоит рассчитывать на то, что станешь свидетелем всеобщего конца. алоха!

пребывающий в болезни беспомощен, он похож на пленника продуктов текстильной промышленности.

там снаружи шум дождя и града, уже середина декабря, а снег выпадает совсем по чуть-чуть и быстро тает, нехотя и весьма лениво намекая на календарную зиму.
во дворе гудит мотор, кто то с самого утра прогревает двигатель, ещё не проснувшегося, автомобиля. я ненадолго приоткрываю глаза, чтобы узнать, чем это занимается Марианна.
Она принесла горячий чайник с кухни и уселась смотреть американский мультфильм.
я отказываюсь от кофе, переворачиваюсь на другой бок, лицом к стене, закрываю глаза и снова прислушиваюсь. комната наполнена звуками. обычно я не могу заснуть в таком шуме, но второй день у меня температура и я валяюсь, как попало, то объятый призраком лихорадки, то в первобытной тряске холодного озноба. чувствую как остывает мокрая от пота футболка. и это уже третья за ночь. У Марианны плохое настроение, но она всё равно по первой просьбе ухаживает за мной, готовит мне еду, ставит чайник, усаживает и делает подстилку из одеял и подушек. сейчас я опять переключаюсь на гул авто, монотонный апатичный звук очень чётко характеризует моё состояние, я также до конца не проснувшийся автомобиль, Марианна прогревает меня, спрашивая что то без конца (я что то отвечаю сквозь полудрёму), целуя меня в заросшую щёку, проверяя прохладной ладошкой мой кипящий пузырящийся лоб. я болею. мне надо ехать, мчаться вперёд на встречу приключениям, многозначительно вглядываться в бескрайнюю даль светлого будущего и отпускать остроумные шуточки, а вместо этого я лежу тут, застрявший в спутанном клубке сыроватых одеял, и мычу односложные ответы или ною, что мне совсем не охота держать этот хрупкий градусник у себя подмышкой. вдруг я просыпаюсь, Марианна помогает мне сесть, я делаю глоток горячего, разбавленного кипятком, абрикосового варенья, что прислали бабушка с дедушкой из Брянска, и понимаю: мотор больше не гудит. видимо владелец авто давно прогрел двигатель и уехал по своим делам.

болезнь - неотъемлемая часть нашей жизни. болезнь - это целое испытание на прочность.
не важно, что у вас за болезнь. важно то, как вы к этому относитесь.

на самом деле здесь уже ничего не важно.

жду, когда закипит чайник.
уже разложил нехитрую чайную утварь на журнальном столике.
столик, впрочем, хоть и журнальный, но служит мне, а зачастую
и гостям моей комнаты, рабочим и обеденным столом.
дзинлунский шен пу эр и минимал техно. странное сочетание
для создания вечерней атмосферы, вчера слушали старый
болливудский саунд, но сегодня всё совсем не так.
вчера, сегодня, завтра... концепция времени и всяких
там временных рамок и условностей превращает некоторые
истории в пустую болтовню и лукавое словоблудие.
время чая.